Переводы из Уильяма Йейтса( Григорий Кружков) Великое колесо возвращений ( 2)

Спалите сердце мне в своем огне, Исхитьте из дрожащей твари тленной Усталый дух: Развоплотясь, я оживу едва ли В телесной форме, кроме, может быть, Подобной той, что в кованом металле Сумел искусный эллин воплотить, Сплетя узоры скани и эмали,- Дабы владыку сонного будить И с древа золотого петь живущим О прошлом, настоящем и грядущем. Над долиной, над вязами, над рекой, словно снег, Белые клочья тумана, и свет луны Кажется не зыбким сиянием, а чем-то вовек Неизменным — как меч с заговоренным клинком. Ветер, дунув, сметает туманную шелуху. Странные грезы завладевают умом, Страшные образы возникаю в мозгу. Смерть убийцам Жака Молэ! Глаза волшебных зверей Прозрачней аквамарина. Никакие пророчества вавилонских календарей Не тревожат сонных ресниц, мысли их — водоем, Переполненный нежностью и тоской; Всякое бремя и время земное в нем Тонут; остаются тишина и покой. Обрывки снов или кружев, синий ручей Взглядов, дрёмные веки, бледные лбы, Или яростные взгляд одержимых карих очей - Уступают место безразличью толпы, Бронзовым ястребам, для которых равно далеки Грезы, страхи, стремление в высоту, в глубину… Только цепкие очи и ледяные зрачки, Тени крыльев бесчисленных, погасивших луну.

Единственная ревность Эмер [ ]

Три Музыканта загримированные под маски. Призрак Кухулина в маске. Оборотень, имеющий обличье Кухулина в маске. Этна Ингуба в маске или загримированная под маску.

Единственная ревность Эмер. . В последней части данного исследования мы обратились к эстетической практике реализации в текстах «драм.

Оборотень, имеющий обличье Кухулина в маске. Этна Ингуба в маске или загримированная под маску. Песня для развертывания и свертывания покрывала. Первый Музыкант Женская красота — словно белая птица, Хрупкая птица морская, которой грустится На незнакомой меже среди черных борозд: Шторм, бушевавший всю ночь, ее утром занес К этой меже, от океана далекой, Вот и стоит она там и грустит одиноко Меж незасеянных жирных и черных борозд. Сколько столетий в работе.

Самая большая электронная читалка рунета. Поиск книг и журналов Стихи. В переводах разных авторов Йейтс Уильям Батлер.

ревность Эмер», «Голгофа», «Призраки прошлого», «Смерть Кухулина». «Последняя одиссея», «Рассказы белого крокодила», «Трансформеры».

Есть спектакли, после которых думаешь: Есть спектакли, после которых можно рассказывать друзьям про чудесные и необычные декорации. Он удивительный, странный и по-своему очень красивый. Музыка, голос, свет, пластика движений, костюмы, мимика — всё это сливается в одно, переплетается, а потом затягивает тебя внутрь благо зальчик маленький и действие разворачивается совсем рядом. И ты как будто становишься частью происходящего.

Море, оно же Белый Музыкант, захлестывает тебя волнами которые потом стояли у меня перед глазами еще не один час. От духов, осаждающих суровую Эмер, пробегает дрожь, будто это тебя на два голоса убеждают расстаться с последней надеждой. Большеглазая и холодная, сотканная из Грёзы Сида пробегает по тебе взглядом, и улыбка на ее губах оказывается совсем нездешней.

А в самом конце разливается тихая-тихая печаль и страшно пошевелиться, чтобы не нарушить волшебную тишину момента. Стихотворный текст не так-то просто воспринимать на слух, да еще и в такой атмосфере. И от знания того, чем всё закончится, спектакль, пожалуй, только выигрывает. Там и так есть, чему удивляться, а когда знаешь заранее, что имеется в виду под поэтичными и вообще достаточно нетривиальными формулировками, то не теряешь нить и не выпадаешь из повествования.

Уильям Йейтс - Единственная ревность Эмер

- ; , , ; , , , . - , . При них те же музыкальные инструменты, либо заранее стоявшие на сцене, либо внесенные Первым Музыкантом до того, как он встанет посреди сцены с полотнищем в руках или другим актером после того, как развернут полотнище.

Единственная ревность Эмер Последняя пьеса Шекспира в новом переводе известного переводчика Григория Кружкова. Волшебник Просперо, .

, , , ; , , . Когда я в первый раз попробовал перевести это стихотворение много лет назад , я еще не знал мудрого завета Анатолия Гелескула: Встану я и пойду, и отправлюсь на Иннисфри Почти то же самое, да не то. Небольшое изменение ритма, и интонация полностью поменялась. Вместо легкого, почти плясового размера у меня - торжественная поступь строки. Подумав, я понял, почему Сергеев сменил ритм.

- выражение, взятое из Библии, точнее из евангельской притчи о блудном сыне: Я согрешил против неба и пред тобою и уже недостоин называться сыном твоим; прими меня в число наемников твоих.

«Единственная ревность Эмер» — Уильям Батлер Йейтс

Но в отличие от двух названных поэтов он демонстративно придерживался анти-авангардной позиции в искусстве. Йейтс никогда не старался бежать впереди прогресса — наоборот, он считал делом чести хладнокровно игнорировать его, идти не в ногу, стоять на своем, искать будущее в прошедшем. За это его называли чудаком, не раз пытались особенно в тридцатые годы"сбросить с парохода современности". В эпоху радио, аэропланов и профсоюзов он увлекался сказками, сагами о богах и героях, основывал какие-то загадочные эзотерические общества, искал истину в Каббале, в картах Таро, в индийской философии, сочинял философско-мистический трактат о вечном круговороте души и истории.

Две песни из пьесы «Последняя ревность Эмер». I. Женская красота – словно белая птица,. Хрупкая птица морская, которой грустится.

Маясь в крови и в поту, — Чтобы такую Миру явить красоту? Но в отличие от двух названных поэтов он демонстративно придерживался анти-авангардной позиции в искусстве. Йейтс никогда не старался бежать впереди прогресса — наоборот, он считал делом чести хладнокровно игнорировать его, идти не в ногу, стоять на своем, искать будущее в прошедшем. За это его называли чудаком, не раз пытались особенно в тридцатые годы"сбросить с парохода современности".

В эпоху радио, аэропланов и профсоюзов он увлекался сказками, сагами о богах и героях, основывал какие-то загадочные эзотерические общества, искал истину в Каббале, в картах Таро, в индийской философии, сочинял философско-мистический трактат о вечном круговороте души и истории. Можно сказать, что в эпоху наступившего материализма Йейтс представлял собой передовой, далеко выдвинутый вперед аванпост самого упрямого и закоренелого идеализма.

Где-то рядом партизанили Честертон и Киплинг, Толкиен и К?. Но если Киплинг, занявший конформистскую позицию по отношению к современности, обнаруживал романтику, скажем, в паровозах и машинах, то Йейтс не отдал бы за них ни лепестка своей увядшей розы, ни камешка старой башни. И если Толкиен четко отделял свою реальную профессорскую жизнь от блужданий в Средиземье, для которых существовали особые часы творчества да задняя комната оксфордского кафе"Орел и Дитя""Пташка и крошка" , то Йейтс, как истинный символист, не разделял жизни и стихов.

Как заболевший кот обшаривает всю округу в поисках особой травки — единственной, которая может его исцелить, — так Йейтс искал противоядие от низкого практицизма века где только мог — в фольклоре и античной философии, в оккультизме и теософии. При всем при том он был ирландец — наследник древней кельтской традиции в литературе, духовный потомок друидов и бардов.

Стихи. (В переводах разных авторов) (Йейтс Уильям Батлер)

Агония огня не опалит рукав. Мчат духи, кровь дельфинью оседлав, - Из царских кузниц льется этот сплав, Куются духи в кузницах златых! А мрамор плит, танцуя, губит их, Всю ярость, горечь сложности разбив, - Те образы, что творят Дельфинья боль — гонг — мук морских разлив… Плавание в Византию Нет, это — не страна для старика: Влюбленным — обниматься, птицам — петь, Хоть все они умрут, наверняка. Здесь водопады, рыбы, птицы, снедь - Хвала у них не сходит с языка Всему, что есть зачатье, роды, смерть.

ДВЕ ПЕСНИ ИЗ ПЬЕСЫ"ПОСЛЕДНЯЯ ревность ЭМЕР". I. Женская красота — словно белая птица,. Хрупкая птица морская, которой грустится.

С угрозой войны в связи… А мне бы юность мою И девушку эту вблизи. Смутные кони скачут, взметаются копны грив, Бурей гремят копыта, мерцают белки их глаз. Север их обнимает, звездным шатром накрыв, Восток уступает радость, пока заря не зажглась. Запад вздохнет, прослезится матовою росой, А Юг уронит розы малинового огня. Прильни ко мне, любимая, чтоб милого сердца бой Звучал над моим, сквозь путаницу мягких твоих волос.

В тихих сумерках тонет все, что в любви сбылось. Пусть нас минуют Кони, скачущие с Бедой. Слабый гром голубиный гремел мне в Семи Лесах, Мне гудели пчелы в ветках цветущих лип; Я забыл свою горечь, забыл свой бесплодный крик, Выжигающий сердце, забыл на единый миг, Что подрезаны корни Тары, высокий захвачен трон Торжествующей пошлостью — слышишь уличный рев?

Там бумажные розы летят со столба на столб, То-то радости нынче у неотесанных толп.

Уильям Батлер Йейтс

Ведьмы, колдуны и ирландский фольклор Когда всю Европу охватила страсть к сверхъестественному, Ирландия не осталась в стороне от этого повального увлечения. В своей незавершенной автобиографии доктор Адам Кларк вспоминает, что, когда он учился в школе в Антриме а было это в конце века , школьный товарищ рассказал ему про книгу Корнелия Агриппы о магии и про то, что ее непременно нужно держать в цепях — иначе она поднимется в воздух и улетит.

А вскоре он прознал об одном крестьянине, у которого имелась эта книга, позднее же подружился с бродячим лудильщиком, у которого она тоже была. Как-то раз мы с леди Грегори рассказывали деревенскому старику о видениях одного нашего друга. Ирландские видения и оккультные теории значительно отличаются от английских и французских, ибо в Ирландии, как и в Северной Шотландии, до сих пор живучи древние кельтские мифы; впрочем, сходства куда больше, нежели различий.

Записанный леди Грегори рассказ о колдунье, которая в заячьем обличье заставляет гончих псов кружиться в бешеной пляске, вспоминают, пожалуй, чаще других ведьмовских историй.

Йейтсу не терпится приехать, чтобы самому проследить за последней стадией работ, ДВЕ ПЕСНИ ИЗ ПЬЕСЫ"ПОСЛЕДНЯЯ ревность ЭМЕР".

Кухулин, один из главных мифологических героев ирландского эпоса, оказывается мёртвым. Вернуть его к жизни пытаются его законная жена Эмер и возлюбленная Этна Ингуба. Но дух, который может вернуть его к жизни, ставит условие, что Кухулин оживёт, только если Эмер откажется от надежд на то, что он снова полюбит её. Та, терпевшая неверность всю их совместную жизнь, вдруг чувствует ревность. Именно в тот момент, когда надо отказаться от надежды на возвращение к былому счастью, которая поддерживала её всё это время.

И Эмер приходится согласиться, ведь это единственный способ спасти любимого.

Стихи. (В переводах разных авторов)

Ты пробовала в губыЕго поцеловать — иль на грудиГлаву бесчувственную возлелеять? Этна Ингуба ОкликниЕго по имени. Этна Ингуба Я любима им,Как новизна, но, новизной пресытясь,Он возвратится к той, что верно ждетИ верит в возвращенье. Эмер Я и вправдуНадеюсь, что когда-нибудь мы вместеУ очага родного отдохнем,Как прежде. Этна Ингуба Женщин, вызывавших страсть,Пресытившись, отбрасывают в угол,Как скорлупу разбитого ореха.

«Последняя ревность Эмер». Почему в твоём сердце трепет Причина вполне понятна: В доме друга я встретил. Одиночества статую. Она садилась.

Как дождь стучит по крыше, Как чайник на плите Как мышь скребется в темноте За сундуком с крупою. В край озёр и камышей За прекрасной феей вслед — Ибо в мире столько горя что другой дороги нет. Старый рыбак Ах, волны, танцуете вы, как стайка детей! Волны были беспечней, и были июли теплей, Когда я мальчишкой был и горя не знал. Давно уж и сельдь от этих ушла берегов, А сколько скрипело тут прежде — кто б рассказал! И, гордая девушка, ты уж не так хороша, Как те, недоступные, между сетями у скал Бродившие в сумерках, тёплою галькой шурша, Когда я мальчишкой был и горя не знал.

Приблизься, чтоб, вдохнув, воспеть я мог Кухулина в бою с морской волной — И вещего друида под сосной, Что Фергуса в лохмотья снов облёк, - И скорбь твою, таинственный цветок, О коей звёзды, осыпаясь в прах, Поют в незабываемых ночах. Приблизься, чтобы я, прозрев, обрёл Здесь, на земле, среди любвей и зол И мелких пузырей людской тщеты, Высокий путь бессмертной красоты. Приблизься — и останься так со мной, Чтоб, задохнувшись розовой волной, Забыть о скучных жителях земли: О червяке, возящемся в пыли, О мыши, пробегающей в траве, О мыслях в глупой, смертной голове, — Чтобы вдали от троп людских, в глуши, Найти глагол, который Бог вложил В сердца навеки смолкнувших певцов.

Приблизься, чтобы я, в конце концов, Пропеть о славе древней Эрин смог: Печальный, гордый, алый мой цветок! Фергус и друид Фергус.

Персонажи пьесы

Две песни из пьесы"Последняя ревность Эмер" Женская красота - словно белая птица, Хрупкая птица морская, которой грустится На незнакомой меже среди чёрных борозд: Шторм, бушевавший всю ночь, её утром занёс К этой меже, от океана далёкой, Вот и стоит она там и грустит одиноко Меж незасеянных жирных и чёрных борозд. Сколько столетий в работе.

Кемерово, худ. руководитель и режиссёр Л. И. Новосёлова-Паршуковская) за эпическую драму «ЕДИНСТВЕННАЯ ревность ЭМЕР» в.

Три Музыканта загримированные под маски. Призрак Кухулина в маске. Оборотень, имеющий обличье Кухулина в маске. Этна Ингуба в маске или загримированная под маску. Песня для развертывания и свертывания покрывала. Первый Музыкант Женская красота — словно белая птица,Хрупкая птица морская, которой груститсяНа незнакомой меже среди черных борозд: Шторм, бушевавший всю ночь, ее утром занесК этой меже, от океана далекой,Вот и стоит она там и грустит одинокоМеж незасеянных жирных и черных борозд.

Покрывало сворачивается, и Музыканты занимают свое место у стены. Сбоку сцены обнаруживается ложе или просто груда тряпья, на которой лежит человек в погребальной одежде. На его лице героическая маска. Другой человек в точно такой же одежде и маске съежился на корточках ближе к зрителям. Рядом с ложем сидит Эмер. В углу лежит человек,Он умер или впал в забытье.

Book 09 - The Hunchback of Notre Dame Audiobook by Victor Hugo (Chs 1-6)